Снижение уровня жизни, инфляция и тревога из-за войны медленно, но ощутимо меняют общественные настроения в России. Однако почему бытовое недовольство так редко превращается в политическое? Политолог Алексей Гилёв — участник исследовательского проекта PROPA в университете Хельсинки, сотрудник Центра изучения гражданского общества и прав человека имени Эндрю Гагарина — рассказал «7х7», как россияне оценивают «лихие девяностые», «сытые нулевые» и «тревожные двадцатые» и как пропаганда использует особенности нашего восприятия настоящего и прошлого.
Как россияне помнят девяностые
Согласно вашему исследованию, россияне оценивают девяностые годы как катастрофическое время для страны, в то же время говоря, что их семья жила более-менее нормально. Откуда этот парадокс?
— Люди оценивают личный опыт и опыт страны в разных категориях. Наша оценка своей жизни в тот или иной момент может быть — и чаще всего — не связана с тем, что мы думаем о политическом режиме, и это нормально. Хотя обычно люди по умолчанию экстраполируют свой опыт, и ситуация с девяностыми и нулевыми годами разная.
Примерно три четверти респондентов в репрезентативной выборке оценивают опыт нулевых и для себя, и для своей страны как позитивный. В ответах про девяностые годы большой разрыв: 17% считают этот период хорошим для страны, 28% — хорошим для их семьи.
Самое простое объяснение этому — влияние медийного образа девяностых, который сложился с самого начала периода правления Путина. Медиа усиленно напирали на то, что Путин наводит порядок, а в девяностые порядка не было.
Как выглядят “лихие девяностые” в общественном представлении — бедность, бандитизм, невыплаты зарплаты или единый образ “все плохо”?
— Проблемный образ девяностых на контрасте с образом нулевых объясняется, в первую очередь, лишениями девяностых годов. Большое количество семей запомнили тот опыт, который дальше разложился у них по полочкам в соответствии с большими нарративами.
В девяностые 61% респондентов потеряли сбережения, в то время как в нулевые таких людей было всего 16%. Больше 30% в девяностые потеряли работу. В то же время разница в столкновении с криминалом небольшая: 25% в девяностые и 15% в нулевые.
О положительном опыте мы тоже спрашивали, но там разница не такая значительная. Наверное, потому что люди помнят плохое лучше, чем хорошее.
Какие поколения вспоминают о девяностых как о хорошем времени, а какие — как о плохом?
— Самое негативное отношение к девяностым сформировано у людей старше 60 лет. Следующая за ними группа — те, кто в девяностых были детьми и воспитывались в семьях, которым было сложно адаптироваться. Когорты между ними — те, кому в 1992 году было 16-21 год, оценивают этот период лучше и достаточно позитивно вспоминают о своем семейном опыте. Возраста вокруг них тоже относятся к девяностым получше, чем те, кто постарше, а те, кто совсем не жил в девяностых, относятся к этому периоду лучше, чем те, кто зацепил те годы в своем детстве.
Если мы посмотрим на политическую память, то чем старше люди, тем хуже они относятся к девяностым, и это скорее именно политический вопрос.
Почему политический конструкт девяностых оказался таким устойчивым и уже несколько поколений не отпускает?
— Когда Путин формировал образ легитимности в начале своего президентского срока, в обществе был значительный запрос на порядок, на преодоление хаоса — в экономике, в политике, может быть, в криминале. И стало возможно зафиксировать — точнее, провозгласить некие различия, потому что, повторюсь, во многих моментах разница в опыте семей между девяностыми и нулевыми не такая уж значительная.
Пропаганде не пришлось очень сильно работать. Если только 28% семей воспринимают девяностые как хорошее время для себя, то несложно довести до остальных, что последующие изменения были очень-очень хорошими.
Но вообще-то мы не видим разворота колеса Фортуны — ситуации, когда людям, которым в девяностые годы было плохо, потом стало резко хорошо, и они полюбили Путина и стали его поддерживать. Они, наоборот, в общем скептично настроены к власти. За Путина скорее те, кто в девяностые преуспел и в нулевые меньше пострадал. Или те, кто использует телевизор в качестве важного источника новостей.
Способ сохранить обиду на власть и свою оппозиционность из девяностых годов — не смотреть телевизор, что немногим удается.
Почему недовольство не становится политическим
Тот же механизм действует сейчас: человек видит цены в магазине, видит свою зарплату, состояние своего города, но считает, что в стране, в принципе, все идет нормально. Почему собственный опыт по-прежнему не становится главным источником представления о реальности?
— Пропаганда что-то сглаживает, что-то усугубляет, но ей немногое удается совсем перевернуть. Она скорее затормаживает негативные настроения. Это отражают опросы об уровне одобрения президента, правительства и Госдумы. За два последних года экономические настроения ухудшились, ощущение благополучия снизилось. Постепенно падают и уровни одобрения, причем у Госдумы сильнее. Но само наличие беспокойства по поводу инфляции и преступности у большинства не означает, что это большинство станет жестко оппозиционным.
Очень распространенная надежда: людям станет действительно тяжело жить, и тогда их отношение к власти изменится. Есть ли точка — условно, падение доходов, ухудшение качества жизни — после которой бытовое недовольство превращается в политическое?
— Искать такую точку не стоит. Если бы она существовала, то была бы известна всем, и власть очень опасалась бы дохождения до этой точки. В целом все выглядит так, что постепенно становится хуже и хуже, но для власти это терпимо, потому что у нее есть возможность, например, сделать так, чтобы недовольство не выливалось в цифры голосования.
Насколько вообще можно доверять цифрам — и речь не только про выборы? Ведь у человека могут быть две реальности: в одной он живет, а о другой рассказывает, когда его спрашивают о положении дел в России.
— Задача команд, занимающихся социологическими опросами, — задавать точные и конкретные вопросы и давать людям способы ухода от ответа, не забывая смотреть за динамикой. Так, по нашему нерепрезентативному опросу мы видим, что за два последних года уровни одобрения власти снизились: президента — меньше чем на 10%, правительства — на 10%, Думы — больше чем на 10%. Это много.
Также мы видим, что если спросить “Большинство ваших друзей поддерживает Путина или нет?”, все больше людей отвечают, что нет. Как правило, люди экстраполируют уровень поддержки вокруг себя и считают, что примерно так же живет вся Россия. Но оппозиционно настроенные люди думают иначе — что страна поддерживает Путина больше, чем принято думать. И все-таки воображаемое сообщество, которое мы пытаемся экстраполировать из собственного пузыря, и этот пузырь становятся более критичными.
Как человек решает, кого винить в том, что жить становится хуже? Растут цены, стало сложно найти работу, интернет отключили. Одни говорят, что виноваты государство и война, другие — что это санкции, Запад, бизнес. Почему крайние — Госдума и правительство, а у президента рейтинг до последнего не падает?
— Как будто это данность медиапространства: Думу попинать легко и приятно, правительство тоже иногда можно, а вот президент более защищен в этом отношении. Даже в альтернативных медиа, похожих на независимые, например, сетках телеграм-каналов, пишут, что президента глупо ругать, он вроде работает. В итоге у читающего это гражданина затихает его зарождающаяся оппозиционность.
Против властей работает фактор возраста: молодые люди более критичны, чем старшие поколения.
Что значит «поддерживать войну»
Мы постоянно слышим фразу: “Большинство россиян поддерживают войну”. Но если начать спрашивать человека, что значит “поддерживать”, окажется, что он не хочет мобилизации, не хочет сам ехать воевать и хочет окончания боевых действий. Как вам удается формулировать вопросы, чтобы не получать в ответ один большой одобрям?
— Хочу, в первую очередь, предложить почитать проект “Хроники”, они очень креативно подходят к тому, как задавать вопросы. Есть сокровища у Extreme Scan. Если исходить из наших данных, декларативная поддержка войны высока. С другой стороны, между миром и продолжением войны люди выбирают мир.
Мы обращаемся к хитрым вопросам и интересуемся: хотите ли вы продолжения войны без мирных переговоров? Хотите ли вы продолжать боевые действия и продолжать мирные переговоры? Или вы хотите просто прекратить военные действия и проводить мирные переговоры? Это хороший способ поговорить о вещах, прежде не обсуждавшихся — негативных экономических обстоятельствах, тревоге по поводу роста цен, отключении мобильного интернета. Все это способствует выбору третьего сценария.
Насколько россияне ошибаются в представлениях о том, что думают сограждане?
— Люди в какой-то степени ориентируются на большинство, и влияние большинства может затормаживать критические настроения и направление этих настроений. Есть хорошо исследованный феномен эндогенной поддержки — великолепный пример того, как работает убеждение.
Когда ученые задают вопросы, они не должны врать. Например, нельзя сказать, что Путин популярен у трех процентов населения. Но с помощью фреймирования, то есть подбора слов, об одних и тех же вещах можно сказать более позитивно или нет.
В ковидные времена можно было спрашивать респондентов в таком ключе — передам упрощенно смысл. Одним сказать, что уровень поддержки президента снизился и составляет всего две трети. Другим — что уровень поддержки составляет две трети, то есть он высокий, большинство поддерживает президента. Всего несколько слов способны обрушить рейтинг на шесть процентов. Реальные события вроде мобилизации не так сильно его снижали.
Вы много лет исследовали, в том числе, российские регионы. Существует ли сегодня единое российское общество, если говорить о большинстве — насколько разные политические реальности у человека в Москве, в Кирове, в Коми, на Дальнем Востоке?
— Россия очень регионально разнообразная. Можно ли говорить, что в России при этом нет единого политического пространства? Я думаю, наоборот, разные политические культуры постепенно подавляются. Специфические региональные традиции, такие как цивилизованные беседы людей с разными взглядами и честные выборы, воспринимаются федеральной властью как слабость.
Мы, скорее, видим сопротивление локального. Ведь буквально в десятые годы у муниципальных депутатов были возможности побеждать, бороться за власть, как минимум, претендовать на что-то. Память об этом сохраняется. Но общая тенденция противоположная: даже в прежде свободных регионах присутствуют грубые фальсификации, на уровне риторики повторяются грубые государственные клише. Это именно влияние центра, подавляющее пестроту.
Почему россияне не верят в перемены
После 2022 года у многих появилось ощущение “от меня ничего не зависит, поэтому буду лучше заниматься своей маленькой жизнью”. Может ли ощущение собственного бессилия быть важнее реального количества людей, которые недовольны происходящим?
— Люди пытаются делать. Многократно вспоминаемый летом пример, который не становится от этого менее ярким, — партия “Яблоко”, за которую схватилось большое количество россиян. Они воодушевились перспективой, что смогут через “Яблоко” проявить свои настроения, о чем прежде, может быть, не думали.
Мне кажется, что скорее мы видим внутренний запрос, а то, что люди не верят, что что-то может получиться — так часто это правда. Мы встречаем удивительные истории, как человека отовсюду снимают, а он продолжает куда-то идти. Восхитительно, что на выборах в 2026 году были организованные наблюдатели — есть люди, которым по-прежнему тема небезразлична. В этом смысле надо поддерживать оптимизм: россияне хотят объединяться и защищать автономию.
Стоит все-таки держать в уме постоянно меняющиеся и усложняющиеся обстоятельства. То, что на выборах удается достигнуть меньшего, чем 15 лет назад, — не распадающаяся политическая культура, а усложняющаяся политическая среда. И несмотря на то, что многие люди, обладавшие практиками, были вынуждены покинуть Россию, есть гражданское общество, проявляющее себя. Мне кажется, задача людей гражданско ориентированных — поддерживать среду и нормальность, и веру в то, что они существуют, а не находятся в лютом меньшинстве.
Все это мы обсуждаем на фоне того, что политическая поддержка действующей власти снижается, проблем и вызовов становится больше. Есть запрос на мирные переговоры, который никак не реализуется. Так или иначе, все это сложная ситуация, которая не исчерпывается просто ростом репрессивности.
Что люди будут помнить — войну, рост цен, репрессии, экономическую стагнацию или собственную жизнь? Не будет ли так, что потом они скажут: “Лично мы жили нормально, но для России это было страшное время”?
— Я думаю, это очень правильный вывод. В значительной степени наша политическая память точно может отличаться от памяти лично-семейной, будет какой-то зазор. Оценка 2020-х годов очевидным образом будет связана с политической оценкой всего режима и войны, с конкретными людьми. Но семейная, личная память — то, что переписать не удастся. Это, кажется, по-своему позитивный вывод: люди помнят и плохое, и хорошее скорее в соответствии с собственным опытом, чем в соответствии с тем, что им навязывают.
