Для детей и подростков в России война — это тревожный фон, о котором не принято говорить за завтраком. Молодые люди взрослеют, запертые между школьной пропагандой, семейным молчанием и миром соцсетей, но все еще хотят мечтать, изучать мир и влюбляться.
Что происходит с поколением, растущим в условиях двоемыслия? Как родители могут помочь ребенку сохранить способность думать самостоятельно? Журналистка «7х7» Марина Скорикова обсудила это с педагогом Асей Штейн.
Маска конформизма
— Дети, которым сегодня восемь-девять лет, почти не помнят жизнь до полномасштабного вторжения России в Украину. Они растут, ходят в школу, дружат, играют, и все это на фоне войны. Для них это уже привычный мир. Как понять, что делает с ними такое детство, если другого они не знают?
— Это совершенно новый, странный опыт. И дело не только в войне, но и в том идеологическом прессинге, которого по большому счету не было даже в позднесоветское время, в котором я жила.
Многое зависит от позиции семьи, хотя родителям сейчас сложно: даже если они в оппозиции к власти, вряд ли рискнут высказать свою точку зрения при ребенке. Так и в советское время было. Даже в диссидентских семьях при детях [взрослые] не говорили о протестных взглядах — прежде всего потому, что дети ходили в школу и могли там сказать что-то не то. Но если семья будет смягчать ситуацию, не поддерживать эти разговоры [с позиции пропаганды] и предлагать альтернативные, более интересные темы для обсуждения, то ситуация станет проще.
Точно так же в советское время — не только в семьях профессоров или интеллигенции, но и в самых обычных — не очень-то говорили про политику партии. Обсуждали повседневные вещи, отмечали с детьми праздники, играли в обыкновенные игры. И это вполне перевешивало и нейтрализовало все то, что дети слышали снаружи.
— Война для всех детей разная: кто-то видит ее только по телевизору, а у кого-то близкие ушли в Вооруженные силы. Существует ли некий общий детский опыт?
— Есть огромная разница между семьями, которые пытаются противостоять [войне и пропаганде], и семьями из крупных городов, где людей пока особо не трогают — это касается и отправки на войну. Если в маленьких городах люди подписывают контракты, то в обеспеченных мегаполисах это происходит значительно реже.
В больших городах намного меньше визуальной пропаганды. Власти в Москве, Петербурге, Екатеринбурге стараются создать у жителей иллюзию, что ничего не происходит: можно ходить в рестораны, на концерты и выставки, будто все это [происходящее в Украине] граждан не касается.
Одно дело, когда ребенок растет в сравнительно мирном и сытом регионе, и совсем другое — в маленьком городке или селе, где три четверти мужчин ушли на фронт. Это совершенно другой опыт и иное восприятие реальности. Поэтому ни о каком совокупном опыте говорить не приходится.
В этом кроется колоссальная проблема. К расслоению в обществе и доступу к образованию, которые были, добавился еще один клин, увеличивающий разрыв между столицами, миллионниками и остальной Россией. И расхождение будет только расти.
— Чему сегодня российская школа учит детей помимо предметов?
— Зависит от школы. У нее есть достаточно ресурсов, чтобы нейтрализовать информацию о войне, свести идеологический прессинг к минимуму. Те же «Разговоры о важном» [это показывают]: где-то [классы] смотрят фильмы об истории и культуре России, где-то [педагоги] проводят обычные классные часы. Жесткого контроля над этим пока нет. Если школа не стремится выслужиться, у нее есть масса способов от всего этого [идеологического прессинга] уклониться.
Но, боюсь, чем дальше, тем таких возможностей будет меньше. Учителя боятся, оппозиционно настроенные педагоги уезжают — особенно мужчины. Некоторые не выдерживают двоемыслия и уходят из профессии. К тому же падают зарплаты, и профессионалы уходят либо в частные школы, либо в онлайн-проекты, где можно не соприкасаться с идеологической работой.
Но есть, конечно, школы — особенно в маленьких городах, где все на виду, — где учителя либо искренне поддерживают официальную повестку и занимаются пропагандой, либо делают это в силу обстоятельств: деваться им некуда, другую работу не найти.
— Согласно одному из недавних опросов ВЦИОМ, более 70% подростков нравится участвовать в поднятии флага и пении гимна. Как работают школьные ритуалы?
— В разные периоды советской жизни было по-разному. Одно дело – 20–30-е годы, и совсем другое — поздние 70-е и 80-е, когда всем это [ритуалы] было абсолютно неинтересно. Это была формальность, которую требовалось выполнить, чтобы от тебя отстали. Хотя, конечно, были и те, кто за счет этого делал карьеру, становился комсомольским лидером и поступал в университеты по квотам.
Подростки не дураки, они прекрасно знают, что от них хотят услышать авторы опросов. Чтобы понять, о чем они думают на самом деле, надо смотреть не результаты ВЦИОМ, а подростковые паблики. Подростки в целом довольно аполитичны, и их возрастная задача — критиковать ценности, которые им предлагают взрослые.
Если дети 11–13 лет действительно могут с удовольствием играть в «Зарницу», петь гимн и читать речевки, потому что это соответствует возрасту и кажется объединяющей прикольной штукой, то подростки 15-16 лет обычно отходят от ценностей школы и семьи, создавая собственные субкультуры. И это, конечно, благо.
С другой стороны, мы должны понимать: для подростков, которые остаются в этой новой России с ее постправдой и двоемыслием, продвижение по карьерной лестнице или поступление в престижный вуз на бюджет будет подталкивать к этому двоемыслию. А оно формирует личность. Со временем маска срастается с лицом, и человек уже не всегда может отделить то, что он реально думает, от того, что транслирует.
В тоталитарных обществах всегда есть люди, противостоящие режиму. Мы и сейчас видим много историй, когда подростки выходят на протесты. Кроме того, тинейджеры уходят во внутреннюю эмиграцию, которая живет в их ноутбуках, телефонах, играх и тиктоках. И это очень хорошо — такая альтернативная реальность не дает ребенку срастись с действительностью, очень травмирующей и калечащей. Естественно, семьи, которые традиционно прививали детям гуманистические и либеральные ценности, никуда не денутся. А вот на школу тут надежды очень мало.
Островки свободы
— Где проходит граница между обычным защитным механизмом приспособления и двоемыслием? Может ли ребенок в какой-то момент сам перестать понимать, во что он верит?
— Пропаганда сейчас очень искусна и ловко манипулирует сознанием. Люди, в том числе взрослые, действительно перестают понимать, где их личное мнение, а где — навязанное пропагандой.
Единственное, что этому можно противопоставить, — воспитание критического мышления. Базовые школьные предметы, такие как математика, физика, языки, литература, дают человеку способность анализировать, структурировать и верифицировать информацию.
Поскольку массовая школа тут чаще всего не помощник, нужно создавать альтернативные пространства и площадки, где люди могли бы собираться. Сейчас подростки очень ценят «ламповый» формат — не онлайн, а живое человеческое общение.
Кстати, в 60–70-е годы в СССР математические школы и кружки во дворцах пионеров были именно таким пространством свободы. Вокруг них собирались преподаватели и ученые, которые из-за своих политических взглядов не могли работать в университетах или институтах. В этих классах создавалось уникальное пространство, ставшее во многом предтечей будущего протеста: если посмотреть на либералов 90-х и нулевых, среди них очень много выпускников таких математических школ.
Пространством свободы может быть любое формально разрешенное объединение: туристический клуб, театральная студия. И вести его необязательно должен профессор МГУ — достаточно сильного педагога, который будет учить ребят думать своей головой и анализировать факты.
Сейчас, например, появляется очень много читательских клубов. Это не традиционные уроки литературы с разбором произведений, а пространства для общения, где взрослый выступает в роли модератора, давая подросткам возможность обсуждать то, что для них действительно важно. Я сама преподаю литературу и вижу, что каждый год набирается много ребят, которым важно говорить о серьезных книгах. Они готовы читать, спорить и что-то доказывать. Это живое общение становится для них важнейшим опытом самосохранения.
— Насколько подростки склонны к самоорганизации? Нужна ли им помощь взрослого, чтобы придумать кружки по интересам, или они сейчас сами находят друг друга?
— Если у ребенка с детства воспитано умение создавать вокруг себя среду, то он способен на это. Обычно так бывает в хороших школах, где создают творческую атмосферу и используют деятельностный подход — когда ребенку дают понять: «Ты субъект, ты можешь собрать группу и делать свой проект».
В подростковом возрасте ребенок способен создать вокруг себя любое объединение. По сути, человека просто нужно научить: как планировать деятельность, как ее организовывать и как сделать так, чтобы все не переругались. Собственно, школа и должна учить двум вещам: критическому мышлению и умению выстраивать горизонтальные связи.
Понятно, что массовая школа занимается муштрой — и даже не столько по идейным соображениям, сколько потому, что организация другой среды требует от взрослых гораздо больше сил и времени. Проще всех посадить рядами и сказать: «Отступите три клеточки и запишите „Классная работа“», чтобы все делали все одинаково. Создавать среду, где дети сами организуются и взаимодействуют, — это хлопотно, шумно, а если речь о маленьких детях, то еще и грязно. Для этого нужен консенсус внутри школы и огромные ресурсы — и временные, и человеческие. Поэтому так делают мало где. Но если навык заложен, то к старшим классам ребята прекрасно организуются для любых дел, которыми хотят заниматься.
Настоящие разговоры о важном
— Современные дети стали меньше читать? Кажется, этой проблемой подменяют все остальное — мол, соцсети украли все время, и это последнее поколение, которое вообще открывает бумажные книги.
— Да, читать стали меньше, и это нормально. Когда росла я, книга была единственным источником информации. Если ты хотел что-то узнать, нужно было брать энциклопедию или словарь. Сейчас книга — это не единственный источник знаний, а один из видов удовольствия.
Те, кому нравилось читать, кто читал полками, делают это и сейчас. А те, кто читал из-под палки, не читают и теперь — просто у них появилась возможность быть успешными и без этого.
Насчет последнего поколения, которое читало бумажные книги, я не соглашусь. Читающих подростков довольно много, и они обожают бумажные книги — в отличие от поколения 40+. Я часто вижу ребят, покупающих недорогие издания: книги у них все в закладочках, пометках, что-то выделено маркером. Они очень активно взаимодействуют с текстом. Для них это даже элемент протеста. На предложение скачать из интернета они отвечают: «Нет, я заказал бумажную, хочу с закладочками и записочками».
У тех, кому читать не в кайф, появились другие способы работать с информацией. Наша педагогическая задача — не запрещать гаджеты, а учить детей пользоваться современными инструментами: интернетом и искусственным интеллектом. Важно показать, как верифицировать, структурировать и обрабатывать полученные данные, ведь мало получить ответ от ChatGPT — нужно понимать, что с ним делать дальше. Взрослым и родителям стоит сначала самим это освоить. Запрещать бессмысленно — это «безобразие» нужно просто возглавить. Чтение — далеко не единственный способ получать информацию и проводить досуг, и это очень хорошо.
— Мне понравилось, как вы начали ответ: да, читать стали меньше, и это нормально. Насколько вообще важно в первую очередь следить за собой? Ведь мне кажется, что многие внутренние страхи и непонимание мы переносим на детей и выставляем это как проблемы детства. А на самом деле это наши проблемы, потому что мы сами сталкиваемся с чем-то новым и непонятным.
— Когда приходят родители и говорят: «У меня проблема, мой ребенок не читает, что делать?», я спрашиваю: «Скажите, пожалуйста, а когда вы сами в последний раз читали книжку?» Большинство отвечает: «Ой, у меня диссертация, релокация, дедлайн, я ничего не успеваю, но вот в его-то возрасте я читала!» Или говорят: «Да, конечно, я читаю, но не бумажные книги, а аудио — слушаю, когда еду на работу».
Но ребенок не видит вас читающим! Ребенок даже не знает, что это вообще нужно делать.
Мы живем в адском мире, где все время нужно обивать пороги бесконечных учреждений, доказывать свое право жить в стране, открывать банковские счета, писать работы, подаваться на гранты, как-то содержать детей и организовывать быт семьи. Нам чисто физически часто некогда: когда мы доползаем до кровати, сил хватает разве что на сериал. И все это вполне понятно, но тогда не надо сетовать, что дети не читают. Дети моделируют мир, который видят вокруг себя.
— Чем вы увлекаете детей, какими книгами? Чем вообще можно увлечь ребенка?
— Да всем чем угодно, если это интересно вам самим! Если вам неинтересно — вы не увлечете.
Я люблю читать, люблю обсуждать книги. Обожаю подростковую литературу, «Гарри Поттера», приключения, русскую литературу. Мой любимый писатель, честное слово, — Пушкин! Я считаю, что Пушкин — очень классный, прикольный и веселый автор, из которого школьная программа сделала зануду и морализатора. Я говорю детям: «Нет, это не так, это очень смешно и круто!»
А Достоевский вообще был газетчиком, считай, в убойном отделе работал — писал криминальные заметки. Это же убойное чтиво! «Сейчас мы с вами разберем, как он из этих криминальных новостей сделал крутой роман про чувака, который начитался в соцсетях всяких анархистов и радикалов и решил пойти замочить топором бабушку — владелицу микрокредитного предприятия, почтенную даму, содержащую сестру-инвалида», — «Вау, да!»
— Многие читатели “7х7” живут в России, их дети и внуки каждый день ходят в школу. Граждане не могут отменить «Разговоры о важном» или изменить систему образования. Как тогда помочь ребенку сохранить доверие к себе, способность сомневаться и право на собственное мнение?
— Давайте ему это право! А то ребенок в семье только и слышит: «Командовать здесь буду я, а ты молчи и слушай! Твое мнение никому не интересно». Почему этот человек должен думать, что с его точкой зрения где-то будут считаться, если ему в семье объяснили обратное?
Часто это происходит не потому, что ребенка не любят, а потому, что жизнь тяжело дается — особенно в бедных регионах, где люди борются за выживание и у них нет ресурсов на выстраивание экологичных детско-родительских отношений. Но ребенок, бесправный в семье, не будет нигде отстаивать свои права. Или будет делать это так, что родителям точно не понравится. Подростковый протест принимает особо тяжелые формы, если с ребенком не считались с детства.
Чтобы дать ребенку возможность противостоять школьной пропаганде, не нужно им командовать и выдавать семейные штампы вроде: «А если все с крыши пойдут прыгать, ты тоже прыгнешь?»
Официальным «Разговорам о важном» можно противопоставить только настоящие разговоры о важном. Их нужно вести каждый день. И для этого не надо сажать ребенка за стол и говорить: «Дорогой сынок, сейчас я расскажу тебе, как хорошо быть либералом». Это происходит естественным образом в каждый момент, когда мы вместе соприкасаемся с реальностью.
Кто-то рассказывал, как спросил знакомую преподавательницу в России, проводит ли она «Разговоры о важном». Она ответила: «Да, конечно». Этот человек удивился, ведь женщина интеллигентная. «А о чем вы разговариваете?» — «О том, что действительно важно. Например, о письме Татьяны к Онегину».
Если вы будете говорить с ребенком о том, что важно для вас здесь и сейчас, — необязательно о чем-то глобальном, а, например, о котенке, которого он притащил с улицы: «Ты его принес — давай иди с ним к ветеринару, вот миска, вот подстилка, организуй его быт». Это и есть настоящий разговор — разговор об ответственности, разговор о любви. А не о том, что ребенок должен завтра выйти на площадь и сесть на 15 лет.
С этого и начинается доверие и внутренняя свобода. Если мы не даем ее ребенку дома, то как он к ней приучится? Приучить к свободе можно, только давая свободу.
