Семейная память о репрессиях — это обрывки разговоров, услышанные в детстве, ужас, застрявший в сердце на десятилетия, и неожиданные находки в открывшихся архивах. Читатели «7х7» рассказали, через что пришлось пройти их близким и как они хранят дошедшие до сегодняшнего дня крупицы информации.
— Я узнала о репрессированном деде в 1990-е, когда открыли архивы. Ужасы, о которых мне рассказывали в детстве, описанные в "Детях Арбата" и "Белых одеждах", коснулись и моей семьи.
Мама (1938 года рождения) рассказала, что мужчина, погибший на фронте в 1941 году, чью фамилию она носила в девичестве, не ее отец. Мать призналась ей в этом после смерти Сталина. Как стали жить вместе [с биологическим отцом дочери], не регистрируя брак, тогда это было распространено. Как в конце июня 1937 года узнала о беременности, а 12 июля 1937 года Виталий Федорович Дубовец был арестован органами НКВД. Расстрелян 18 января 1938 года в Ленинграде, реабилитирован определением №1357/1670 от 21 ноября 1957 года.
Бабушка пыталась всеми путями узнать о любимом, обратилась к подруге по учебе — та жила в Ленинграде и была замужем за бывшим энкавэдэшником. Тот посоветовал, чтобы не бегала: на пузо не разжалобишь, про тебя он на допросах не рассказал, беги и схоронись где-то в глуши, иначе сама пропадешь.
Мама в 1990-х писала в архив, хотела найти родственников, даже почти нашла, подавала безнадежный иск об отмене удочерения и установлении родственных связей. Выжившие родственники ее не признали.
Более подробно [про деда] я узнавала в интернете, так как мама официально не была его дочерью, а в свидетельство мамы о рождении от 1939 года был вписан муж бабушки, и в архив ее не пустили в связи с невозможностью подтвердить родство. По этой причине мама и пыталась установить родство через суд. Судья долго ее убеждала, что в отношении выросших удочеренных/усыновленных тайну усыновления отменить нельзя.
У нас в семье даже фото [деда] нет, только копия протокола допроса, которую смогла получить мама в те же 1990-е.
Сыну рассказываю об истории семьи по поводам и датам.
— О судьбе прабабушки мне рассказывал папа. Говорил, что она родом из той же деревни, что и [башкортский национальный герой] Салават Юлаев, и что вообще мы его родственники. Что ее раскулачили и отправили в Сибирь вместе с семьей, когда она была совсем юной.
Как я понимаю, прабабушка вернулась из Сибири в Башкортостан нелегально — сбежала, и до конца дней оставалась убежденной антисоветчицей и сторонницей [лидера башкортского национального движения] Заки Валиди. Для меня это было очень важно, потому что из-за моих взглядов мои отношения с семьей очень испортились. Мне нужен был духовный компас, родственник, который бы меня однозначно поддержал. С прабабушкой я чувствую духовное родство.
Я нашла ее [имя] в списках “Мемориала”. Кое-что папа помнил неправильно, но в целом все [по фактам] совпадает. Папа до сих пор ходит на могилку прабабушки в поминальные дни, хотя, на мой взгляд, куда больше из предков ему близок прадед-чекист.
— У нас две истории про родственников. Один был коммерсант, держал небольшое производство. Довольно успешное, потому что старший сын учился в Сорбонне, а дочка была замужем за генералом.
Производство национализировали. Хозяин [мой родственник] некоторое время болтался рядом и высказывался, что колхоз хорош для бездельников. Во время НЭПа его [бывшего владельца] позвали управлять этим же производством. Он пришел, сказал, что за несколько лет все разрушили так, что уже не восстановишь, и отказался. На него завели дело, он уехал в Москву просить помощи у родственников, но и там его нашли. Из тюрьмы он отправил родным письмо, написанное на наволочке. Оно хранилось в семье, потом его передали в архив. Мне кажется, про него всегда рассказывали тетушки.
Лет десять назад один прямой потомок съездил в архив и скопировал материалы дела.
Со вторым [родственником] — загадочная история. Он прожил спокойную жизнь. Но перед войной семья продала все и быстро уехала в другую область. Мы думали, по работе…
В перестройку [родственникам] позвонили из архива и спросили, был ли он репрессирован. Те ответили — да нет, умер в 1950-х от пневмонии. В архиве говорят: а в наших материалах написано, что заведено дело, посадили и расстреляли.
— От бабушки я узнал, что был репрессирован ее двоюродный брат. По грудь в снегу на севере он валил лес.
Брат был уже немолод и догадывался, что [шанс] вернуться домой живым равен нулю. Он написал письмо Сталину! Через какое-то время в барак с утра зашла администрация лагеря, назвала фамилию брата и скомандовала: “С вещами на выход!” Он был в ужасе. Но ему объявили, что произошла ошибка, он был полностью реабилитирован и может ехать домой. Это все со слов бабушки — без дат, мест и фамилии.
Я застал этого родственника, когда сам пешком под стол ходил. Он [был] очень старый и уже очень больной. Мы с бабулей его навещали. Я до сих пор ломаю голову: Сталин лично читал его письмо? И что должно было произойти, чтобы его отпустили?
— Недавно я получила сканы уголовных дел в отношении родного прадедушки и двоюродного. Они были немцами. Советую всем заказать [документы в архивах] — там могут быть и фото.
Одного прадедушку расстреляли в 1938 году и реабилитировали в 1965 году. Прабабушка так и не дождалась вестей [о нем], в 1949 году умерла в ссылке на Алтае.
Второго прадедушку осудили на десять лет и отправили в ГУЛАГ. Что с ним случилось, [родные] не знали. В этом году я стала искать [информацию], и пришел ответ. Он умер в лагере спустя пять лет. Его жена прожила 95 лет и всю жизнь прождала его, надеялась, что он выжил.
— Моя бабушка пережила блокаду Ленинграда, а весной 1942 года всю их деревню (они были ингерманландскими финнами) в течение нескольких часов «эвакуировали» в Тикси (Республика Саха). Очень много людей погибло, так и не доехав до места назначения, но их [моей бабушки] семья выжила.
После смерти Сталина им разрешили вернуться в Ленобласть, но их дома уже были заняты другими переселенцами, и пришлось ехать туда, где были работа и жилье. В 1990-е годы бабушку реабилитировали из-за отсутствия состава преступления. Все это она сама рассказывала нам, но, к сожалению, многое в детстве было непонятным, и многое уже забылось.
— Моя бабушка по большой любви вышла замуж за политрука. Его арестовали по делу троцкистов, когда семья ждала первенца. Бабушке посоветовали быстро бежать. В ту же ночь она уехала из части. Сделала аборт, так как с младенцем ей было не выжить. Шел 1937 год.
Вестей от мужа не было. Потом бабушка узнала, что баржа, которая везла заключенных, затонула от перегрузки. Очень долго плакала и очень боялась, что приедут и за ней. Жена троцкиста! Там такую ерунду сфабриковали: покушение на товарища Сталина, шпионаж, измена Родине. А он [был] обычным политруком в маленькой части в Сибири!
Прошло много лет, бабушка вышла замуж [снова]. Родились дети. И вдруг на рынке она увидела его! Он выжил! Постаревший и похудевший, шел в старой шинели. Она быстро спряталась за прилавок. Ей было и страшно, и больно, и стыдно! Не решилась подойти.
Потом уже мне, внучке, в 1980-1990-х годах плакалась, говорила, что всю жизнь любила первого мужа. И страх лагерей и системы НКВД навсегда засел в сердце.
