Яблочник от яблони. Почему уральский политактивист не оставил веру в демократию, даже когда она подвела его родителей

«Мама назвала меня в честь Егора Гайдара»: как уральский подросток выбрал своей карьерой политическую жертвенность

Увидев результаты выборов в Госдуму в 2021 году, 16-летний Егор Ткаченко вышел к зданию областной администрации в Екатеринбурге с листом А4. На бумаге было написано «Нам нужна Госдума, а не Госдура». Этот лозунг подросток увидел в интернете. «Я считал, что состав Госдумы 2021 года ничего хорошего России предложить не сможет. И он ничего хорошего и не предложил», — говорит Егор спустя пять лет.

Один из прохожих показал Ткаченко большой палец и сказал, что плакат классный. Некоторые екатеринбуржцы останавливались, читали надпись, молча кивали и уходили. В тот день Егор стал политическим активистом, как когда-то — его мама.

— Что вы знали о политике до вступления в молодежное «Яблоко» в 2021 году? 

— В моей семье было не зазорно говорить о политике. Моя мама раньше была активисткой «Союза правых сил», она занималась избирательными кампаниями с 1999 по 2003 год. Какими точно — не знаю. Мама даже назвала меня Егором в честь Егора Гайдара. Это иронично звучит, учитывая, что я стал яблочником.

Мой отец тоже [придерживается] либеральных взглядов, он неоднократно говорил мне, что надо любить свою страну, даже если она очень сильно заболела.

Когда мне было семь лет, я знал, что мои родители на президентских выборах в 2012 году поддерживали Михаила Прохорова. Мама ходила на протесты в Екатеринбурге — митинг против коррупции после выхода расследования Навального в 2017 году, митинг против строительства храма в сквере в 2019 году. В то время у родителей хватало ресурса уже только на то, чтобы ходить на митинги.

Помимо семьи на меня большое влияние оказал мой родной СУНЦ (Специализированный учебно-научный центр при Уральском федеральном университете им. Б.Н. Ельцина для школьников 8-11 классов — прим. ред.). Там были преподаватели разных взглядов — и либеральных, и консервативных. Выпускницей этого заведения, кстати, была Лиза Монеточка.

В СУНЦе у меня был преподаватель истории, он придерживался достаточно консервативных и религиозных взглядов. Но он никогда свою позицию нам не навязывал — и не осуждал мою «яблочность». Главное же — это любить Россию и желать ей лучшего, а то, что у каждого свое видение, как будет лучше, — уже вопрос вторичный. Этот преподаватель оказал на меня большое влияние, несмотря на то, что был совсем других взглядов.

— Поступая в университет, вы уже знали, что будете заниматься политикой всерьез?

— Когда я пришел в партию в 2021 году, понял, что это мое место, мне здесь хорошо и я хочу посвятить «Яблоку» свою жизнь. Поэтому направление искал смежное, выбирая между философией, историей и политическими технологиями. Больше всего мне понравилась специальность «Публичная политика и управление», особенно обещанием вести программу частично на английском. Думал, что подкачаю язык.

Со временем я немножко в программе разочаровался. Во-первых, на английском языке почти ничего не было, потому что часть группы по-английски не говорила. Во-вторых, стало понятно, что эта программа не столько про публичную политику, сколько про государственное управление.

Но для себя я все равно там много важного узнал. Например, как формируется государственный аппарат, какие к нему требования, какими законами он регламентируется.

— Вы поступали в университет в 2023 году. Россия уже полтора года вела полномасштабную войну в Украине, в стране кратно усилилась цензура. Почему вы рассчитывали, что вузовская программа будет соответствовать вашим ожиданиям?

— Конечно, если сравнивать 2023 год с 2013 годом, цензура возросла. Но если сравнивать 2023 год с 2026, то 2023 был неплохим временем. В 2023 году ситуация в стране была не ахти, но казалось, что какие-то узенькие коридоры все еще есть.

В университете было много людей, которые либо намеками, либо в открытую говорили, что не поддерживают политику РФ. Один из моих преподавателей был кандидатом от «Яблока» на довыборах в гордуму Екатеринбурга в 2020 году. То есть яблочник учился у яблочника.

Одна из преподавательниц разбирала тему публичного политика на примере Григория Явлинского. Она напрямую никогда не говорила, что поддерживает либеральные идеи и «Яблоко», но по этой презентации мне стало понятно, что она наш человек.

— Каких взглядов придерживались одногруппники?

— В моей группе были ребята, сотрудничающие с «Новыми людьми». У нас с ними были разные цели поступления. Я пришел, чтобы получить новые навыки и потом работать на партию, продвигать ее. Я понимал, что ни о какой карьере, когда ты в «Яблоке», не может идти речи — политактивизм не поможет найти нормальную работу. Одногруппники хотели обычной карьеры. И это нормально, это здоровый человеческий эгоизм. Это не они ненормальные. Это я такой вот идеологически заряженный.

Политикой одногруппники не интересовались. А если и интересовались, то только на базовом уровне для учебы. Без глубокого анализа происходящего и [формирования] личного мнения.

— То есть часть людей поступили, чтобы хоть где-то учиться?

— Может быть. Некоторым, как и мне, понравилось, что преподавание должно было вестись частично на английском языке. Плюс программа была слизана с программ в американских университетах. Это для многих звучало прикольно.

— У вас были попытки подискутировать с одногруппниками на политические темы?

— Были, но со временем я понял, что у нас разные взгляды на жизнь. Мне нужно себя и свои усилия приносить в жертву благому делу. У меня нет желания получить высокий пост или карьеру сделать. Я поэтому даже не планировал баллотироваться в руководящие органы регионального отделения партии. Мне это было неинтересно. Зачем должность, если я вполне могу свои идеи реализовывать как участник партии.

А если у меня и возникало желание получить какую-нибудь формальную должность, то только для того, чтобы через нее было проще реализовать свои инициативы.

— Например, какие? 

— Ну, это уже внутренняя кухня «Яблока», давайте я не буду об этом говорить. 

«Егор, тебя посадят»: почему каждое новое поколение политических активистов продолжает стучаться в закрытые двери

Летом 2023 года Егор Ткаченко помогал однопартийцам вести кампанию перед выборами в Гордуму Екатеринбурга и много ездил по городу. Дни стояли жаркие. Чтобы спасаться от солнца, парень купил розовую панаму. Вскоре она стала его отличительной чертой и частью политического имиджа. Свой первый телеграм-канал Егор назвал «Панама Ткача». После отъезда из России он завел канал «Панама в изгнании».

Избирательная кампания 2023 года стала для екатеринбургского «Яблока» одной из самых успешных за последние десятилетия. Партия получила 9,3% голосов — это был ее лучший результат в городе с начала 1990-х. Из 21 кандидата по одномандатным округам десять заняли вторые места, никто не оказался последним в своем округе. В среднем кандидаты набрали по 11% голосов, а лучшие результаты составили 18%, 18,5% и 19%. В гордуму Екатеринбурга от «Яблока» по итогам голосования прошел один представитель партии — Константин Киселев.

— Почему вы выбрали именно «Яблоко» в 2021 году, а не условный ФБК*, например, если бы у него не было экстремистского статуса?

— ФБК* никогда не привлекал меня. Я не говорю, что Навальный какой-то плохой или что я не считаю его героем. Просто я не чувствовал, что он полностью представляет мои интересы. Я не понимал прикол с «Умным голосованием». Зачем заменять единоросса на такого же единоросса, только с портретом Сталина? Непопулярное мнение, но мне кажется, что единоросс, бегающий с портретом Сталина, даже хуже, чем обычный единоросс. Ну… не лучше точно.

Я не понимал, зачем выборы бойкотировать. И политика ФБК* — кто не с нами, тот конторский, — мне тоже не нравилась.

Другие политические силы меня не привлекали тоже. Про «Яблоко» я узнал в 2021 году и выбрал его по принципу «на безрыбье [и рак рыба]». Потом уже начал вникать в программу партии и понял, что я, блин, со всем согласен. Так я и понял, что я яблочник.

— Что именно замотивировало вас стать партийным человеком?

— Я читал новости и видел, что в России происходит что-то нехорошее. Конечно, не настолько нехорошее, как сейчас, но все равно тогда было видно, что происходит что-то нехорошее. Мне хотелось делать что-то, чтобы это прекратилось, и я подумал, что только примкнув к партии получится это нехорошее остановить.

— Что именно для вас в 2021 году было нехорошим?

— Полицейский произвол и пытки. Для меня большим шоком было, что людям угрожают, их избивают. И делают это те, кто вообще-то должен людей защищать. Тогда я понял: чтобы это остановить, недостаточно быть сторонним наблюдателем, нужно заниматься политикой.

Уже в партии я узнал и про другие проблемы страны, понял, что нужно всю систему менять, чтобы не было полицейского произвола. Полицейский произвол — это не заболевание, это симптом режима.

— Если пытки вас больше всего тревожили, можно было стать активистом Комитета против пыток. Почему выбрали политику, а не правозащитную деятельность?

— Потому что нужно менять законы и, что еще важнее, — власть. Правозащитники делают благое и правое дело, но власть их слушать не собирается. Значит, нужно менять саму власть.

— Какую сверхцель вы ставили для себя как член «Яблока»?

— Проход «Яблока» в Госдуму и дальнейшее процветание партии. Это может поменять всю политическую систему. Когда либеральная партия проходит в парламент страны, хочешь не хочешь, она становится частью политической системы, и с ней нужно считаться. Ее членов больше нельзя будет игнорировать и просто так преследовать.

— Если «Яблоко» пройдет в Госдуму, конституционное большинство все равно останется у «Единой России», а с ней «как надо» голосуют остальные фракции. В чем тогда смысл, если у партии не будет реального влияния на результаты голосования?

— У людей мира появится трибуна — и это главное. Трибуна на самом высоком государственном уровне. Если какая-то позиция звучит в стенах парламента, ее нельзя уже будет назвать «маргинальной».

— Власть ведь может придумать очередной закон, который выдавит «Яблоко» из Госдумы.

— Но если у «Яблока» будет значительная поддержка, партия в любом случае будет существовать и объединять идейных людей. И если идея, бренд достаточно силен, то его запрет, попытка вывести его из легального политического поля, повлечет за собой гораздо больше негативных последствий для власти, чем терпеть партию в легальном поле.

— Людей, которые голосуют за «Яблоко», не так много. Электорат партии не составляет большую массу относительно всех россиян, с 2003 года «Яблоко» ни разу не проходило в Госдуму.

— Не согласен. В России много людей либеральных взглядов. А что вообще такое либерализм? Это желание, чтобы государство от тебя отстало. И многие россияне хотят именно этого.

Государство — это то, что вносит в твою жизнь исключительно негатив. Оно блокирует интернет, отключает связь, сформировало инфляцию и ипотечный кризис в стране. Люди устали от войны и хотят мира, а «Яблоко» как раз выступает за мир и свободу.

Важно, что у нас есть выборы. Да, они фальсифицируются. Да, люди проголосуют по-своему, а результаты [избиркомы] могут [по]считать иначе. Но в ящиках в любом случае что-то будет. И вот я думаю, что реальные цифры голосования так или иначе до Путина, до Администрации президента, до Кремля дойдут. И будут сделаны какие-то выводы. Ну, я хотел бы, чтобы они были сделаны. Если Кремль не сделает выводов, то хуже будет самому режиму.

— Кремль увидит результаты и сможет, как обычно, нарезать кусочки колбасы и кинуть людям их, как собакам, с барского плеча, в виде липовых послаблений, как это было после протестов 2012 года.

— Да, но игрушечная демократизация может быстро трансформироваться в реальную. Часто бывает, что задумывалась демократизация декоративная, а получилась настоящая. Чилийский диктатор Пиночет передал же власть демократическому правительству.

— Почему вы верите, что Путин может уйти сам? 

— Конечно, он не захочет расставаться с властью, но ему могут элиты сказать —  уходи, мы больше тебя не хотим поддерживать. Может, силовики от него отвернутся. Может быть много сценариев.

Если в Госдуме, к тому же, будет представлена партия, которая выступает за мир, правительство увидит, что люди хотят прекращения огня. Все поймут, что войну [в Украине] надо заканчивать.

— Почему вы думаете, что если люди из разных кругов захотят мира, то Путину ничего не останется, как остановить войну?

— Потому что если он не остановит войну, он рискует власть потерять. Все-таки для него первая цель — это власть сохранить. И если для сохранения личной власти ему потребуется заключить соглашение о прекращения огня или мирный договор, он сделает это. Наша задача в том, чтобы у россиян была возможность проголосовать за мир.

— Допустим, «Яблоко» попадет в Госдуму в результате голосования 20 сентября 2026 года. Что партия может сделать, чтобы приблизить свою ключевую цель — остановить войну и репрессии?  

— Если в Госдуме реально появится партия, которая предлагает отменить законы об иноагентах, о нежелательных организациях, о дискредитации армии и так далее, об этом начнут писать СМИ, это будут обсуждать россияне. Это сильно поменяет атмосферу в стране и еще сильнее усилит общественный запрос на мир, который невозможно будет игнорировать.

— А если в бюллетене не будет «Яблока», что делать избирателю?

— Вписать туда «Яблоко».

— То есть испортить бюллетень?

— Технически да, но я предлагаю испортить именно вот таким способом. Я никогда не буду голосовать ни за «Новых людей», ни за другие партии, даже если “Яблока” в бюллетене нет, потому что они будут вести себя, как и единороссы.

— А если кандидат — самовыдвиженец?

— Я считаю, что самовыдвиженцам нужно идти в «Яблоко» и выдвигаться от него. Как минимум потому, что от партии юридически проще выдвинуться, [у кандидата] появится базовая электоральная аудитория, которая всегда голосует за «Яблоко».

— Может, самовыдвиженцам не нравится фигура Явлинского, и они не хотят с ней ассоциироваться, поэтому идут на выборы самостоятельно?

— И что, из-за этого нужно отказываться от выдвижения от партии? Им же самим выгодно выдвигаться от «Яблока», потому что они получат партийную поддержку, хоть она не всегда большая, потому что мы не парламентская партия, у нас нет мешка денег. Но все равно — неужели личная обида на Явлинского должна все перечеркивать?

— Люди разные, и они могут быть принципиально не согласны с какими-нибудь пойнтами Явлинского.

— Это не так важно. Сейчас есть только одна тема и один пойнт — это война. И если вы против войны, надо баллотироваться от «Яблока». Если вы разделяете лозунг “Нет войне”, идите в «Яблоко». Сейчас нет более важных тем, чем война. Ну, и репрессии, которые тоже из войны вытекают.

— С мамой вы вели политические дискуссии?

— Как это ни странно, у нас почти не было дискуссий про 1990-е, которые стали основной темой для расхождения взглядов сторонников СПС и «Яблока». У нас больше было дискуссий, возможна демократизация в России или нет.

— Что мама говорила?

— Мои родители, да и не только они, считают, что российский народ проклят, что он не поддается изменению. Я пытался переубедить маму, говорил, что дело не в народе, а в государстве. К сожалению, мы друг друга так и не поняли.

Наверное, они [родители] просто разочаровались. Я думаю, если бы я тоже годами находился в так или иначе околополитической тусовке, а потом бы случилась война, я бы скорее всего тоже разочаровался.

Но Григорий Явлинский хорошо сказал про Россию, что она для него как к больной ребенок, от которого невозможно отказаться. У меня к России такие же чувства — как к больному ребенку, которого ты хочешь исцелить, поэтому постоянно бегаешь и пытаешься что-то делать.

— Ваша мама была активисткой, вкладывала много сил в изменение России, а демократизации все равно не случилось. Чем действия ваши и ваших коллег, других молодых политактивистов, отличаются от стратегий активистов прошлого поколения?

— Наверное, мы решительнее. Нас стало куда меньше, но и мы сами стали радикальнее, отчаяннее, что ли. Готовы действовать более смело и посвятить всю жизнь борьбе против несвободы.

— Вы с коллегами выходили на акции и пикеты, например, в 2023 году выступали против выхода России из участия в договоре о запрещении ядерных испытаний, писали обращения, но выхлопа от этих действий было мало. Одним из самых громких результатов стало, пожалуй, то, что «Яблоко» добилось реконструкции памятника жертвам политических репрессий в Екатеринбурге. Почему вы продолжали проводить протестные акции?

— Представьте, что вы стоите перед дверью соседа, который топит вашу квартиру. Вы стучите, но он не открывает. Но вы все равно продолжаете стучать, потому что есть шанс, что следующий стук сосед услышит и откроет дверь.

Так и мы. Да, нам часто на обращения отвечали отписками, но были и победы. Я считаю, то, что в Екатеринбурге не установили памятник Сталину, — это заслуга «Яблока». Мы создавали петицию, писали обращения, депутат гордумы от «Яблока» Константин Киселев про это [недопустимость установки памятника Сталину] тоже говорил.

После нашего обращения в мэрию появилась информация, что памятник жертвам политрепрессий власти отреставрируют. Да, это теория малых дел, но все же.

У меня было множество идей для пикетов, которые не дошли до реализации. Например, была идея во Всемирный день свободы печати 3 мая на улице разбить кувалдой телевизор. Но меня отговорили сопартийцы это делать.

— Что они сказали?

— «Егор, за это тебя посадят». Они говорили, что я принесу больше пользы партии, если буду на свободе.

«Я ощущаю себя дезертиром»: почему война и репрессии не заставили Егора разочароваться в идее перемен, в отличие от мамы

Активисты свердловского «Яблока» устроили традиционный вечер писем политзаключенным 25 мая 2025 года. Мероприятие сорвали полицейские: Егора Ткаченко и других участников силовики задержали и увезли в отдел.

За несколько месяцев до этого Егор переписывался в открытом чате уральских либертарианцев. По его словам, с активистами-либертарианцами они обсуждали «что-то совершенно не политическое», и парень шутки ради отправил в чат стикер в стиле гачимучи — изображение мужчин-бодибилдеров, занимающихся сексом.

Полицейские использовали стикер как повод, чтобы составить в отношении Егора протокол о «пропаганде» ЛГБТ*. По его словам, оперативники смеялись над абсурдностью дела. Они рассказали, что сорвали акцию яблочников по доносу провоенной уральской активистки Екатерины Ипатовой.

После выхода из отдела Егор зашел в телеграм-канал Ипатовой и увидел пост, как она радовалась задержанию членов “Яблока”. Ткаченко предположил, что активистка могла написать и донос по поводу стикера гачимучи.

До суда протокол не дошел. Парень решил, что силовики о нем забыли.

— В конце апреля 2026 года к вам с обыском пришли сотрудники центра «Э». Каким вы запомнили этот день и что тогда ощущали?

— Я жил с родителями, и в тот день, 29 апреля, собирался навестить друга в больнице. Открыл дверь, а там [стоят] двое в масках. Прошло две секунды, и они уже ворвались в квартиру, меня на пол [положили].

Они меня не били, только осмотрели мою комнату. Пытались поднять диван, внутри которого лежало постельное белье. Они не понимали, как устроен механизм раскладывания, и я помог им.

— Добрая душа.

— Да, поэтому мысли об обыске вызывают у меня странные, непонятные чувства. В моменте мне было не страшно, просто хотелось, чтобы скорее все закончилось. Когда вспоминаю, что помог силовикам поднять диван, мне смешно — почему я решил это сделать?

К людям из силовых структур у меня противоречивое отношение. Я не разделяю позицию, что менты — козлы, мусора — позор России. Может быть, они искренне хотели бороться с реальными преступниками, а сейчас их заставляют вот таким [обысками у оппозиционеров] заниматься. Может быть, им и не хочется этого делать, мы же не знаем, какие у них за этими балаклавами мысли и переживания.

После обыска меня сразу увезли в отдел. Хорошо, что дома был отчим — он позвонил в «Яблоко» и сказал, что случилась беда. Если бы его не было дома, то никто не узнал бы, где я находился.

— Вы рассказывали, что сотрудники центра «Э» пытались вас завербовать. Как это было?

— Они предупредили, что могут возбудить на меня два уголовных дела. Одно по террористической статье,  другое — по экстремистской. Но если я буду сотрудничать и дам показания против председателя регионального отделения Свердловского «Яблока» Максима Петлина, хода делам не дадут. Они мне сказали: мы Петлина посадим, а тебе поможем с карьерой, станешь главой регионального отделения. Думаю, они предполагали, что у меня с Петлиным есть конфликт, и я хочу занять его место.

Скорее всего, они [эшники] хотели посадить Петлина, чтобы обезглавить региональное отделение партии перед сентябрьскими выборами в Госдуму.

Мне, конечно, хотелось послать их [силовиков] на три веселых буквы, потому что сопартийцы своих не сдают. Но если бы я это сделал, мне, скорее всего, не дали бы уйти оттуда [из отделения]. Я сделал вид, что их предложение меня заинтересовало, “оценил”, что мужики хотят помочь построить мне политическую карьеру (Смеется). Говорил — ой, этого не помню, этого не знаю, из-за чего просидел там пять часов.  

Когда эшники поняли, что я не даю им то, чего они хотят, начали угрожать, что будут бить. Трясли передо мной этими толстыми папками с потенциальными уголовными делами. Но не били. По итогу меня отпустили, но не вернули мне ни телефон, ни ноутбук, которые изъяли при обыске.

Я остался на свободе. Что странно — без подписки о невыезде или каких-то ограничений. Они просто отпустили меня.

— Что вы делали дальше? 

— Я пришел на работу в бар и сказал, что увольняюсь. Потом пришел к родителям, и мы стали готовиться к моему отъезду.

Сняли квартиру, чтобы никто не смог меня найти. Когда я в этой квартире остался один, пришли тревога и страх. Я понял, что у меня был обыск, что меня хотели завербовать. Меня вырвало желчью от страха. Я сидел в ванной комнате, меня рвало, и у меня тряслись ноги.

Уже прошло несколько месяцев, я в другой стране, но мне снятся реальные сцены обыска. Были сны, где уже в Ереване меня пытались задержать полицейские, а я от них убегал. Я больше не люблю оставаться один дома — вздрагиваю от любого шороха.

Готовясь к эмиграции, я совершил цифровой суицид — удалил аккаунт в телеграме и свой канал с 500 подписчиками «Панама Ткача», где писал о политике. Боялся, что в канале [силовики] могут найти что-то еще для возбуждения дела, боялся, что подставлю кого-то из подписчиков, кто оставлял комментарии.

Удалять канал было больно. Я фиксировал в нем все самое важное, что со мной происходило, и иногда заходил в него как в фотоальбом, чтобы вспоминать события.

Несколько дней я безвылазно сидел на съемной квартире и не выходил на улицу, чтобы никто меня не увидел.

Посадка в самолет была одним из самых напряженных моментов моей жизни. До последнего казалось, что эшники отследят покупку билета, и я никуда не улечу. Но все получилось. Когда я вышел из самолета, почувствовал сильную усталость, а не облегчение.

— Как думаете, почему силовики вас отпустили?

— Они прекрасно знали, что я не хочу уезжать из России. Я об этом всегда говорил и писал в соцсетях. Думали, что я не уеду. А может, просто забыли! Я не знаю, что у них было в голове.

— Если вы не хотели уезжать, то кто-то настоял на том, чтобы вы экстренно покинули Россию?

— Да.

— Мама?

— Не только мама, но и друзья, и коллеги по партии.

— Что они говорили?

— «Ты нам нужен живым и здоровым».

Я понимал, что если поступлю иначе, то всех их предам, а они не заслуживают такого стресса из-за моих действий.

Еще до каких-то серьезных репрессий мне постоянно было стыдно перед родителями, что я подвергаю их опасности своими действиями. Они за меня переживали, и, наверное, было бы лучше для них, если бы я не занимался политикой. Но я не могу жить иначе, не могу ничего не делать, когда страна, которую я искренне люблю, падает в пропасть.

— Какие риски могли быть у ваших близких?

— Здесь речь не столько о физических рисках, сколько про эмоции и чувства. Они жили в постоянном страхе, что сына и друга могут прижать. Так и случилось в итоге.

— Родители просили вас бросить политический активизм?

— Пробовали, просили, потому что это [политика] опасно, но я говорил, что не могу по-другому. Знаете, я на самом деле очень благодарен моей семье, что она не пыталась насильно меня заставить отказаться от своей деятельности. Никогда такого не было.

— Вы с мамой прошли похожий путь: работали на избирательных кампаниях и занимались политическим активизмом. Вы замечали это сходство? Как относитесь к нему?

— Замечал. Интерес к общественной жизни я получил именно от нее. Думаю, это следствие ее воспитания.

— Мама рассказывала вам о своих разочарованиях и ожиданиях от политики?

— Нет, мы мало об этом говорили. Не знаю, почему так сложилось.

— Глядя на опыт мамы, не возникало у вас опасений, что ваша политическая деятельность может привести к тем же выводам, к которым пришла она?

— Этого не случилось. Я при этом не осуждаю и понимаю позицию мамы — она вживую увидела, как возвращается авторитаризм, вживую видела и разгром НТВ, и убийство Немцова. Когда видишь это вживую, а не читаешь об этом в памятных материалах, как я, трудно не разочароваться.

— Как вы чувствуете себя в Ереване, вдали от возможности участвовать в политической жизни Екатеринбурга?

— Я хочу и дальше помогать партии искать сторонников, но пока что не знаю, как это делать в эмиграции. Мне нужен перерыв, чтобы понять, смогу ли я этим заниматься из-за границы, потому что, если честно, я до сих пор не уверен, что эмиграция была верным решением. Я ощущаю себя каким-то дезертиром.

— Егор, если бы вы не уехали, то сейчас находились бы в СИЗО.

— Ну, [заместитель председателя партии “Яблоко” Лев] Шлосберг же сидит. Я, конечно, не такой крутой, как он. Постоянно думаю: с одной стороны, я поступил как дезертир, с другой стороны — я на свободе и смогу еще что-то делать для партии. Надо только понять, как именно я могу это делать.

Я хотел бы закончить образование, может, поступлю в ереванский вуз. Говорю себе, что если уж мне судьбой дано это время, я потрачу его на образование. И потом вернусь домой с новыми знаниями.

Знаю, что я вернусь домой. И буду продолжать участвовать в политике и заниматься демократизацией России.

Я буду каплей в большом потоке, который со временем точит камень. Потока же не случится, если вот этих капелек не будет. Если бы каждый думал «да я ни на что не повлияю, я ничего не сделаю», не было бы в свое время ни «Яблока», ни СПС, сторонницей которого была моя мама, ни ФБК впоследствии, ни «Открытой России».